Thread by @nebezkota

#птицегром
***
Главный секрет Птицы — он себя не любит. Вот всего-всего, начиная от имени (кем надо быть, чтобы назвать ребёнка Иннокентием? Вот скажи мне, кем?!), заканчивая цветом волос и белыми пятнами витилиго. Производителям тоналки Птиц делает продажи в одно лицо.

Хрен ты это скажешь, глядя на него, великолепного и надменного в своих шëлковых рубашках, на острых каблуках, под вспышками фотокамер — а вот.
Гиковатый и диковатый Серёга живёт в полной гармонии с собой и своей немереной гениальностью, а Птица... ох, Птица.

Игорь думает просто, и решения его просты, как десять заповедей: дело в любви. За Серëгиной спиной — надëжный, как базальтовая скала, Олег Волков, за Серëгиной душой — тысячетонная его любовь. Птица думает, что нужен как функция, как лицо, как представительский аксессуар,

решала-менеджер, идеальный двойник.
В слепом и неосознанном поиске любви он и бесоëбил отчаянно и дерзко, и хамил всему миру, и, вероятно, вцепился однажды в случайного мента.
Вообще-то Игорь был на работе. Ему не следовало.
Вообще-то Игорь забил.

Птица гонял его, капризничал, орал, обещал ужасные служебные неприятности, но эта театральная постановка выглядела такой надуманной и неискренней, что Игорь не очень верил. Впрочем, послушно уходил и так же послушно возвращался, не считая это уроном достоинству:

ну пускай побесится, такой уж он есть, и однажды вечером Птица сорвался в истерику, плакал и давился словами, и перемешанные с тушью слëзы чертили кривые дорожки на его щеках.
«Почему ты никак не уйдëшь насовсем? Что мне с тобой делать?»
Игорь подумал и предложил:
— Смирись.

И вот прошло сколько-то времени, и вот Игорь уже кое-что знает про Птицу: про то, как они жили до детдома (Серёга не помнит, у Серёги травматическое вытеснение воспоминаний), как выживали там, как ломились сквозь всё на свете ради «чëртова грëбаного "Вместе", провались оно!».

Кое-что знает, а кое о чëм догадывается, вот, допустим, о том, как сильно себя не любит Кеша (да славное же имя!) Разумовский.
Об этом, правда, лучше молчать, Птиц разольëт сарказма — на нефтяное пятно в Персидском заливе хватит.
Собственно, Игорь молчит.

Любить Птицу он для себя сам решил, сам и шишки собирает от этой любви, зато и сладкое всё его.
***
Вечер не обещает быть томным. После рабочей недели (не из пяти дней, а из двух дюжин) оба они устали, и птицыны поцелуи кажутся автоматическими, будто он одну из своих хитрых

программ запустил, чтобы губы двигались, язык касался языка, а мысли — далеко-далеко.
— Ну хватит, — недовольно говорит Игорь. Если честно, у него в штанах тоже довольно вялая реакция на это всё: рабочая неделя вышла чрезмерно длинной и в полиции. — Ну не хочешь же.

Птица сопит, не желая признавать очевидное.
— Отмой уже свою голливудскую раскраску, пойдём в кровати валяться, пока не уснëм. Можно кино, а можно без него. Просто так.
— И зачем тебе такое надо?
Эх, Птичка. Может быть, однажды поймëшь (удастся показать, уговорить, дать знать).

— Я тоже, — Игорь делает акцент на этом слове, — тоже устал. Заебался я, вот что. Давай по-простому. Сил моих уже нет.
Журавлиные танцы Птицы разбиваются о бестолковую, но действенную игореву прямоту. Он уходит в душ и возвращается собой: светло-рыжие ресницы, веснушки,

расплескавшиеся по одной скуле, шее и рукам, белые островки лишëнной пигмента кожи.
Красивый.
Так ему Игорь и сообщает, и нарушает идеальный порядок постели, собирая подушки и одеяла в самое что ни на есть гнездо, в центре которого размещает Птицу и вползает сам, как, допустим,

сторожевой пëс. Даже песенку какую-то урчит почти не вслух, и немного баюкает, потому что от доверчивого и во всех смыслах голого Птицы у него в душе происходит невероятное умиление.
Узкая тонкая рука с безупречным (это называется френч) маникюром не царапает острыми коготками,

а расслабленно лежит на груди.
— Оставайся, — полушëпотом просит Птица.
Ежу понятно, что это он не о том, чтобы до утра, и не о том, чтобы в этой кровати.
— Я давно остался, — фыркает Игорь.
Птица хихикает и устраивается ещё уютнее, щекоча плечо волосами.