Thread by @nebezkota

...обжарить, потом размешать сметану и кефир один к одному, добавить соевый соус, чëрный перец и немного укропа, тушить до готовности.
Если будет недоставать соли, добавить ещё соевого соуса.
Гречка дойдёт сама, завëрнутая в полотенце, так бабушка всегда делала.

Почему-то эти мелочи — про полотенце, про красную помаду, что не оттиралась со щëк, про меховую шапку, похожую на печальную зверюшку — помнятся лучше, чем важное. Настоящее. То, что следует помнить.

Олег педантично помешивает лопаточкой кусочки индейки в соусе.

Готовка успокаивает, но как-то наполовину, тревожащие мысли продолжают крутиться в голове, пусть и вяло, неспешно.

Салат: «если там два ингредиента, режь крупно, а если много — помельче».
Бабушка смеëтся за плечом, Олег помнит про салат, но не помнит её фамилии.

В окно ползёт сырая октябрьская темнота, и Олег закрывает форточку. Тоже как у бабушки. Сейчас везде стеклопакеты, но Игорь не хочет.

Вспомни — появится, выползает из комнаты сонный, мятый, на щеке — розовый след, оставшийся от подушки, и хрипло бубнит: красота какая, Олежка!

— Башка прошла? — строго спрашивает Олег.
— Чесслово. Хоть стены ею пробивай. А если ещё вот этого слопать!..

Олегу лестно, когда хвалят его стряпню. Он, конечно, знает, что хорошо это умеет, но всегда же лучше, если скажут, что понравилось!

Игорь — какая к чëрту собака, кот! — вынюхивает это на раз-два, и по любому поводу урчит разные приятные и льстивые глупости, ещё немного — на колени влезет, заурчит.

Садясь за стол вместе с ним, Олег перемешивает салат, гречку и мясо в почти однородную кашу, с детства так

казалось вкуснее.
— Батя называл это «кися-мися», — сообщает Игорь, наблюдая за доводкой блюда до идеала. У него своя методика: сперва съест самое невкусное (гречку), потом заполирует средненьким (салат), а мясо оставит напоследок, порадоваться.
— «Тюря-муря», — поправляет Олег.

Думает.
Жуёт.
— Почему, — не выдерживает он, — почему я помню эту ерунду, но не помню... не помню даже, кем она работала?!
— Батя не только рок любил, — медленно произносит Игорь. — Шансон ещё всякий. «Землячка-сибирячка», блин, и тому подобное! Я эту «Землячку» спою хоть сейчас.

Он молчит, разбирает вилкой салат: помидоры налево, огурцы направо.
— А когда на плечах меня носил, всё говорил: Игорëк, за глаза не хватай! А я хватал. А бритву мне первую купил — одноразовую, чтоб я свой прыщавый ебальник не порезал, хотя сам всегда опасной брился.

Салат деконструирован, Игорь снова перемешивает его.
— Помню вот. А год рождения не помню, прикинь. Пятьдесят... шестьдесят... никак, блять!
— Это плохо, — полуутверждает Олег.
Игорь метко бросает вилку в раковину, выдëргивает из ящика ложку и в полминуты доедает всё с тарелки.

— Нет. Это значит, что мы помним про любовь. А анкетные данные завтра из архива вытащу, если захочешь.

Дальше снова тихо, и когда чай пьют, молчат оба, но в молчании нет угрозы, скорее — уют.

Потом они открывают окно пошире и курят.

Впереди сырая осенняя темень, позади запах кухни; дом. Комнатное тепло будто ладонями ложится на плечи.

— Бабушка пришивала резинку на шапку, — говорит Олег.
— Батя шнурки от ботинок вместо завязок приспосабливал, — откликается Игорь.

Он для Олега сколотил из мелких досочек подставку под всякие специи. Удобнее, мол.

Олег еженедельно подклеивает эпоксидкой вечно отламывающуюся ручку на его любимой дурацкой кружке.

А год рождения... а чëрт знает? Разве важно? Восемьдесят... лохматый!
Пока не старые.

Остальное неважно.

(...)

#громоволк про любовь.

Народ, а вы же в курсе, что это не рецепт из одного твита, да? Да?
/смотрит на соотношение лайков на заглавном твите и в самом треде/